«Живая память». Никитский ботанический сад в День Победы
Есть места, которые помнят всё. Никитский ботанический сад — одно из них. Здесь, среди вековых деревьев и цветущих аллей, хранится не только живая коллекция растений, но и живая память о людях, которые спасали этот сад в самые страшные годы.
В День Победы НБС проводит особую акцию — «Живая память». Каждый гость, купивший билет, получит фронтовое письмо-треугольник. Не копию, не стилизацию — внутри подлинные воспоминания сотрудников Никитского сада, прошедших Великую Отечественную. Слова, написанные теми, кто воевал, голодал, терял и всё равно возвращался — к растениям, к науке, к жизни.
Директор НБС-ННЦ, академик РАН Юрий Плугатарь говорит об этом просто и точно:
«Каждый гость, приобретая билет, получит в дополнение к нему фронтовое «письмо-треугольник». Внутри — подлинные воспоминания сотрудников Никитского сада, прошедших Великую Отечественную войну. Когда грянула беда они, не колеблясь, встали на защиту Родины. Мы уверены, что, передавая такие живые свидетельства из поколения в поколение, подвиг наших ветеранов никогда не будет забыт»
Никитский Ботанический Сад в огне войны
Когда в 1941 году грянула война, молодые сотрудники Никитского сада уходили на фронт один за другим. Дирекция во главе с А.С. Ковергой эвакуировалась на Кавказ — вместе с лабораторным оборудованием, архивом и библиотекой. Там, в эвакуации, они продолжали работу: собирали лекарственные растения для нужд фронта.
Те, кто не успел уехать, остались. И это была своя, тихая война — война с голодом, с холодом, с отчаянием. Под руководством профессора М.Ф. Щербакова — известного химика и винодела — небольшая группа сотрудников сделала, казалось бы, невозможное: сохранила живые коллекции. Плодовые и декоративные растения, технические культуры, виноградники, гибридный фонд — всё это выжило.
С ноября 1941 по апрель 1944 года Никитский сад находился в немецкой оккупации. Оккупанты, высоко оценив научную ценность коллекций, не разграбили и не уничтожили их — немецкий комендант лично контролировал уход за растениями, сохраняя сад «для себя». Горькая ирония истории: враг невольно стал хранителем того, что иначе могло быть сожжено.
Цена, которую заплатил сад
Но цена была — огромная. Тридцать сотрудников не вернулись. Они погибли на фронтах, в партизанских отрядах, умерли от голода, были расстреляны. Крымский гербарий, собиравшийся десятилетиями, — вывезен в Германию (позже, к счастью, возвращён). Самые нежные экзоты Приморского парка не пережили морозов и безлюдья военных зим.
В апреле 1944 года, сразу после освобождения Крыма, директор А.С. Коверга вернулся в сад. И началось — медленное, упорное, живое — восстановление.
Сегодня, когда вы идёте по аллеям Никитского ботанического сада и видите эти деревья, эти цветники, эти виноградники — знайте: за каждым из них стоит чья-то жизнь. Чья-то преданность. Чьё-то молчаливое мужество.
Письмо-треугольник в руках — это не сувенир. Это разговор через время.
ЖИВАЯ ПАМЯТЬ, Воспоминания сотрудников Никитского ботанического сада – участников Великой Отечественной войны.
Основная тяжесть войны на меня пала в 1941 – 1942 гг., когда я был в полку и дивизии, в условиях непрерывных боёв, отступлений и обороны. Наиболее памятными являются первые месяцы пребывания на фронте. В августе 1941 г. меня во главе группы автоматчиков послали на участок соседнего полка для усиления и возможной встречи танков. Это был самый край обороны полка. Мы окопались и приготовились к обороне. Три дня был такой артобстрел, что густой лес превратился в поляну. Здесь мы пробыли ещё неделю, отбивая отдельные вылазки противника, и, в результате, оказались отрезанными от своих частей. Не было пищи и связи (шесть дней мы ничего не ели). Сдерживать основные подошедшие части мы не смогли и стали прорываться к своим. В полку нас уже считали погибшими, но мы вернулись, потеряв несколько человек…
В послевоенные годы старший научный сотрудник, заведующий радиобиологической лабораторией Никитского ботанического сада,
кандидат технических наук,
Чемарин Николай Григорьевич
Это было в Литве, в районе Каунаса, осенью 44-го, при форсировании реки Неман. Неман – река серьёзная, глубокая, течение в ней сильное. Готовились мы с неделю: таскали на плечах бревна, вязали плоты. На рассвете артподготовка и зелёные ракеты: сигнал к переправе. Оттолкнулись, вышли из кустов на чистую воду. Четыре пушки на плотах – весь наш взвод. Фрицы, конечно, увидели. Открыли огонь. Мины, снаряды. Вода кипит от осколков. НЕ дошли до середины – два наших плота разбило. Пушки на дно, ребят кого убило, кого сбросило в воду. Переправа под огнём – страшное дело. Вдруг нас ухнуло. Плот сильно тряхнуло. Пушку с места сдвинуло. Командир упал, ранен, подносчик лежит, стонет. Двое нас осталось. Загорелся ящик с боеприпасами, брезент на пушке задымился.
Я брезент сорвал – в воду, ящик туда же. Погребли к берегу. Пехотинцы, они вместе переправлялись, помогли перетащить пушку. Совсем рассвело. Пока мы ящики со снарядами выгружали, слышим крик: «Самоходки! Самоходки! Эй, сорокопятка!». Гляжу – справа от нас пехотинцы скатываются к самой воде, а на берег выползают два «фердинанда». Метров 200 до них. Мигом повернули мы пушку. В спешке я плохо прицелился. Выстрелил. Мимо. Ещё раз. Опять мимо. С третьего – попал. А в это время стала спускаться другая самоходка, мы подожгли и её. Вот за это мне и вручили орден Славы.
Мне хочется рассказать об одном разведчике, Алёше Левченко. Мы, артиллеристы 45 миллиметровки, всегда находились на переднем крае, т.к. наша пушка легкая и её можно легко передвигать. Приходилось стрелять по пехоте и всякой подвижной цели. Разведчики не раз ходили мимо наших орудий в ночной поиск. Как-то, идя с разведки, Левченко нёс на себе приглушённого немца. У нас он остановился и сказал: «Коли пройду, скажу: наливай, повар, побольше и погуще!» А через два дня Алешу несли на плащпалатке с поиска уже неживого. Вот так уходили лучшие из лучших, самые красивые, самые храбрые, 18-летние и постарше нас, чтобы люди жили и помнили о них.
В послевоенные годы шофер Никитского ботанического сада
Шумаков Николай Филиппович
Перед наступлением, в июле 1942 г., наш полк продвигался к исходным рубежам. Колонны его подразделений в строгом порядке шли по просёлочной дороге к деревне на пригорке. В центре деревни – русская печь с почти целой трубой. Рядом – такая же печь, но с разрушенной трубой. От других домов остались лишь груды кирпича бывших печей. На околице у маленького шалашика из дощечек от продуктовых ящиков на корточках разводит костёр совсем седой старик. Впереди него в светлом платьице – девочка лет семи.
Немного поодаль – вторая, годика четыре. Обе смотрят на нас. Вдруг из первой шеренги выходит боец, кладёт девочке что-то в руку и быстро встаёт в строй. За ним – посланец второй шеренги, третьей… Каждый из них нёс детям последний солдатский кусочек сахара, сухарь, оставленный на крайний случай, или деньги, оказавшиеся в кармане, – всё, что было. Достал и я свой последний сухарь. Вместе с деньгами передал его бойцу очередной шеренги. Девочка стоит молча. Руки её вытянуты вперёд. На них целая куча солдатских подарков. Они уже не умещаются на руках, ветер разносит по полю деньги. А подразделения полка одно за другим чётким шагом проходят мимо, оставляя детям всё, что солдаты ещё имеют.
В послевоенные годы руководитель группы дендрологов опытно-производственного хозяйства «Приморское» Никитского ботанического сада
Доктор биологических наук,
Ярославцев Геннадий Данилович
Готовилось решающее сражение за Берлин, к рассвету мы оказались на берегу Нейсе и заняли отведённый нам участок фронта. Кто слева, кто справа – мы не знали. Но фронт дышал одним горячим дыханием, передаваясь от солдата к солдату, от офицера к офицеру. Надвигалось что-то большое, тревожное, сулившее неизвестность, и, может быть, для кого-то это были последние минуты… Но об этом не хотелось думать. Только вперёд, скорее вперёд…
Может, это последний, открывающий дорогу домой бой. В 3 или 4 часа утра, сейчас не помню, наступил ЧАС, которого все ждали, тревожно вглядываясь в окружающую тьму и вслушиваясь в дыхание затаившихся солдат, орудий и танков… Вдруг задрожала земля, от вспышек орудийных залпов стало светло как днём. Грохотал весь фронт, 500-800 стволов на каждом километре. Непередаваемое чувство силы и гордости переполняло нас…
Да, это был решающий, невиданный дотоле бой. Какая сила, какая мощь!.. Да, это правда – «Артиллерия – бог войны». Час, два, а может три длилась эта торжественная и живительная для нас канонада… И вот мы в прорыве. Через каждый метр – глубокие воронки. Горит лес. Дым забивает горло, слезятся глаза, но только вперёд, мимо разбитых немецких блиндажей, машин, танков, искалеченных трупов. Сколько мы шли, сколько ехали – не помню. Фронт был прорван. Мы вышли на берег Эльбы – через мост навстречу нам бежали американские солдаты и офицеры…
В послевоенные годы руководитель отдела защиты растений, доктор биологических наук, профессор,
Лившиц Иссахар Зельманович
Орден Отечественной войны 2-й степени получил за боевое траление водных районов Керчь – Феодосия – бухта Коктебель – Ялта – Севастополь – Евпатория – Ак-Мечеть – Скадовск, чтобы мирно жило море, чтоб можно было в нём купаться и ловить рыбу, и мирно ходить кораблям. В апреле 1945 г. был командиром катера «КМ-14». Получил задание от командира отряда поставить катерный трал и приступить к очистке бухты Ак-Мечеть, ныне Черноморское, для базирования в бухте нашего отряда. Поставил трал и по самой середине бухты отправился в порт. Вдруг задеваю тралом за какой-то предмет, трал не срабатывает.
Что делать? Принимаю решение: остановить катер и поднять трал вручную. Но когда я трал подтянул к корме, примерно осталось метров 5, то увидел в нем какой-то квадратный предмет. Не рискуя людьми, заставил опустить трал до конца, убрал с кормы людей на нос, а сам встал на управление в рубку, дал полный газ двигателю и с полного хода освободил трал от предмета. Когда вытравил трал, в нём оказались катки от магнитно-акустической мины.
Весь следующий день проработали с минёром и водолазом, разрядили эту мину и отправили в Севастополь. Кто будет в музее, она, наверное, и сейчас там стоит. Взрывчатку вечером сожгли на берегу в виде фейерверка. … За время траления моими катерами, которых я сменил три, было вытралено 6 магнитно-акустических, 24 противокатерных мины и, по-моему, 76 минных защитников. А поговорка у нас была такая: «Минёр ошибается только один раз».
В послевоенные годы заведующий гаражом,
Никитского ботанического сада
Царёв Александр Иванович
Запомнился один ночной бой – атака на укреплённый немецкий пункт между городами Велиж и Усьвяты Калининградской области. Это было ранней весной 1943 г. Две наших штурмовых роты ночью, скрытно, подвели к переднему краю. Днём мы этого участка не увидели. Сказали, что перед нами – немецкий укреплённый пункт, который надо взять. Атака должна была начаться после залпа гвардейских миномётов. Тишина была почти полная, в стороне изредка взлетали ракеты.
Внезапно небо раскололось, и над нашими головами с грохотом полетели огненные хвостатые шары. Это «сыграли катюши» – гвардейские миномёты. Мы вскочили и бросились вперёд с криками «Ура!», хотя кричать в ночном бою по уставу не рекомендуется, т.к. противник может стрелять «на голос». Немцы атаки не ожидали. В траншеях были только часовые, остальные спали в блиндажах. Организовать огонь они не успели, т.к. мы очень скоро оказались возле их траншей. Немцы постреляли немного и бросились наутёк.
Помню, как мы перерезали ряды колючей проволоки, на которой висели консервные банки (для сигнализации), как что-то впереди горело, как гулко стрелял немецкий крупнокалиберный пулемёт. Успех атаки решила её внезапность. Мы заняли укреплённый пункт, оттуда просматривалась дорога, по которой немцы подвозили подкрепление. В этом бою я был ранен. Помню, что от нервного возбуждения, я чувствовал себя как пьяный, хотя не выпил ни капли. Мне было 18 лет.
В послевоенные годы младший научный сотрудник,
отдела научно-технической информации
Черепанов Борис Иванович
